Peter True Be Know (ptrue) wrote,
Peter True Be Know
ptrue

Category:

Понедельник (Месса Брукнера)

Вадик Пчёлкин, наконец, сделал видео с концерта 2000 года, где исполнялась Месса ми минор Брукнера — совместно Хором любителей пения С.-Петербурга под руководством Е.П.Кудрявцевой, Хором мальчиков С.-Петербурга под руководством В.Пчёлкина и духовым оркестром. Дирижировал Равиль Мартынов. Я помню свои ощущения от этой музыки на том концерте. Она пронзила до мозга костей. Сейчас посмотрел видео, и ощущения повторились! Вадим очень здорово описал репетиционный процесс. И даже дал трёхминутный фрагмент (из имеющихся полутора часов) видеозаписи репетиции. Всё тут: http://boychoir.ru/news/2018/8/6/

В моём экземпляре партитуры Мессы, купленном на барахолке в Женеве, помечена жёлтым маркером партия первого альта. Видимо, предыдущий владелец (владелица) держала эти ноты не просто так. На титульном листе имя и адрес владелицы — Anne Jullien Junod. Раньше я думал, что ноты и книги оказываются в букинистических магазинах после смерти своих хозяев,— их туда относят дети, которые хотят освободить жилплощадь. Но теперь узнал, что бывает и другой вариант: отнёс в магазин, чтоб и другие поучились тоже (И я знаю, что это не рисовка. В своё время arkaditroitsky из этих же соображений отправил мне в подарок первое издание партитуры Седьмой Шостаковича.)

Так вот, возвращаясь к Мессе Брукнера. Меня так захватил рассказ о подготовке того исполнения, что я задал Вадиму несколько дополнительных вопросов.
   — Ты пишешь, что Е.П.Кудрявцева «знала чётко — сколько понадобится разводных репетиций, сколько — сводных, сколько — оркестровых, сколько — резервных. Эти цифры соблюдались строго». Что такое резервные репетиции? Как можно строго соблюсти их количество? Ведь они на то и резервные, что могут понадобиться, а могут и не понадобиться.
   — Е.П. очень любила всё конкретизировать. И если были запланированы резервные репетиции, то они тоже всегда использовались. Например, если, условно говоря, планировались 20 репетиций, и всё было сделано за 18, то две резервные тоже использовались. Она сажала нас и говорила: «Итак, подведём итог. У нас остаётся семь репетиций. Пять основных и две — на которых можно только какие-то детали скорректировать. Всё должно быть сделано на пятерых». И по дням: в понедельник, в четверг, в субботу, в понедельник и в среду — это пять. И ещё две — говорила когда. И вот пока это не зафиксировалось всем, работу не начинали.
   — Как это получилось, что Равиль Мартынов отказался вести репетицию?
   — Он не стал репетировать,— когда увидел количество присутствующих: Хор любителей — сто человек, мальчиков — 60 человек. Он когда вошёл в зал — а это репетиционный класс капелльский — и он битком забит, он опешил. И Елизавета Петровна ему говорит: «Приступайте!» И он говорит: «Елизавета Петровна, я не могу. Я себя не очень хорошо чувствую…» Она так помолчала, подумала. И говорит: «Ну хорошо. Тогда мы приступим». И она потом нам сказала: «Я,— говорит,— понимаю Равиля. Это очень страшно, когда такое количество и ты видишь его впервые. Но хор настраивается и собирается. Не надо этого бояться».
   — Но на следующей репетиции он же всё равно должен был прийти и делать?
   — На следующей ему уже было комфортнее: он уже услышал, что. Он уже понял, как. На первой-то репетиции он не знал, как это будет звучать и с чего вообще начинать. Когда мастер покажет, после него уже повторить проще гораздо. Ты думаешь: «А, я так тоже могу».
   — Так ведь и он уже был не мальчик в этот момент.
   — Да. Ну, может быть, если бы не было Елизаветы Петровны в этот момент, он бы и взялся. А в её присутствии он побоялся. Возможно. Этот момент был для меня удивительным, и удивительно, что она прокомментировала потом это.
   — Ты пишешь, что «строй духовых инструментов не всегда совпадал со строем хора». Что это значит? В чём вообще сложность?
   — Сложность не в строе духовых. Сложность в том, что хор не всегда был в тонусе. Скажем, если репетиция была утром (а репетиции в основном были утренние), то хор начинал петь в ми миноре, а уже через несколько тактов оказывался в ре миноре. А инструменты-то по-прежнему играют в ми миноре! И Мартынов почему-то начинал ругать духовые! «Вы не в том строе играете! Что вы творите!» Хотя занижал — хор. Чисто по физиологическим причинам, потому что утром не распеты никак. Если вечером был тонус, и строй держался, то на утренних репетициях нет.
   — Тем не менее, Равиль Мартынов в итоге всё сделал совершенно гениально.
   — Да! И в том, как он это делал — слышна школа Елизаветы Петровны. Вот это Климовское начало, то, что заложено им. Вот это умение жить во времени, когда вдруг аккорд начинает разрастаться и тебя в этот трепет вгоняет. С этими внезапными снятиями. С жизнью, которая внутри времени существует. Уход от тактовых черт, как главного ритмического раздела. У нас же ведь всё обычно — по метроному и по тактовым чёрточкам. А это всё — вне времени живёт.
   — Это школа Климова?
   — Естественно. Это школа Климова, которую она продолжила, внеся, конечно, очень много своего. Они были разные с Климовым. Климов был мягкий, она жёсткая. У Климова были очень мягкие руки, такие пластилиновые. А у неё рука очень жёсткая. Методика работы — прямо противоположная. Климов демократичен, деликатен, а она авторитарна. Он был человек, к которому всегда можно обратиться с какой-то просьбой. А к Елизавете Петровне ты не всегда ещё мог подойти. Ещё меня всегда потрясало: ты можешь приехать к ней домой, будет накрыт стол: «мася, садись, сейчас мы сделаем котлеты!», борщ тебе нальёт и так далее. И ты уже чувствовал её такой родной! И встречал в Капелле и готов броситься в объятья — и ничего подобного: стена. И ты понимал, что ближе двух метров уже не подойдёшь. Я даже боялся иногда позвонить ей. Приходилось пересиливать себя.
   — Тем не менее, к Елизавете Петровне все могли приходить на урок — даже не будучи её учениками.
   — Это тоже было очень непросто. Она могла уничтожить.
   — Если ты просто пришёл посмотреть и сидишь в уголочке, с чего бы ей тебя уничтожать?
   — Просто сидеть в уголочке было нельзя. Надо было садиться за рояль. Нужно было, естественно, отвечать на её вопросы. «Кто вы? С какого курса? Над чем вы сейчас работаете?» — «Елизавета Петровна, я сейчас делаю сцену из Пиковой дамы» — «Замечательно! Ну, что вы можете рассказать нам про эту сцену?» И по полной!
   — Получается, она обращалась с чужими — как со своими учениками? Давая им равные возможности?
   — Да. И очень жёстко. «Зачем вы ко мне пришли, если вы не прочитали ничего про Пиковую даму, не знаете, что происходит в этой сцене? А какие вы знаете редакции?» И всё. Поэтому народ не торопился к ней приходить. Конечно, были такие, которые приходили невзирая ни на что.
   — И готовились, как к своему уроку?
   — Ну, готовились, как могли. Вообще, на самом деле, когда я учился, студенты были настолько безалаберны, что я не понимаю, как она работала. Думаю, когда учился Мартынов, такой безалаберности не было. У нас только Дима Ралко был всегда подготовленным, всё знал, на любой вопрос мог ответить — но у него энциклопедический склад мышления, он запоминал всё, что видел и что читал. А я, например, честно тебе скажу, не понимал, как дома заниматься дирижированием. Не понимал, что делать.
   — Хотя бы вникать в музыку?
   — Это сейчас легко вникать. На ютубе запись нашёл, партитуру взял — и вникай. Тогда — что-то было на пластинках, было очень мало. Ездили в Публичную библиотеку. На рояле всё это не сыграть. Это сейчас уже всем владеешь, всё пето-перепето, переиграно и всё знаешь наизусть. А тогда нет. Что попроще, то можно. А вот, например, Е. П. дала Запечатлённый ангел Щедрина. Ты видел эти ноты? Я их сделал от корки до корки. Но я только играл — до дирижирования даже дела не дошло! И, слава богу, инструментом я владел. Но это было новое, необычное. А вот если какая-то оперная сцена — у меня отключался мозг, я не мог такой объём запоминать.
   — Так ещё и наизусть всё надо было?
   — Конечно! Вот ещё отличие. Е. П. заставляла наизусть приносить целиком оперную сцену. А Климову студенты говорили: «Михаил Георгиевич, мы не выучим за четыре дня наизусть». Климов им говорил: «Ну хорошо. А сколько выучите?» Студент говорил: «Ну, не знаю». Климов спрашивал: «Десять тактов выучите?» — «Десять тактов выучу» — «Выучите десять тактов. Только наизусть».
   — Выживает сильнейший? Если ты это прошёл — идёшь дальше.
   — Да. Я больше такого не видел. Сочетание интеллекта, эпатажа, здравомыслия, молниеносной реакции — непредсказуемой и абсолютно здравой. Потому что когда она что-то говорила, ты понимал, что всё — шах и мат. Поэтому мне после Елизаветы Петровны не страшен уже никто.

Tags: boychoir, bruckner, capella, Дмитрий Ралко, Кудрявцева, Пчёлкин, Равиль Мартынов, СПбГК, Хор любителей пения, дирижирование, хор
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments